Чтобы понять, почему вокруг еды возникает столько страстей, придётся ненадолго вернуться в самое начало жизни человека. Ведь в жарких спорах о рационе мы забываем, что еда - это в первую очередь источник поддержания жизни. Возможно потому что ранний опыт, когда еда значила куда больше, не исчезает бесследно. Для младенца еда - это первый опыт отношений, зависимости, заботы и удовольствия. Ему приятно, как теплое молоко стекает по пищеводу, наполняя негой. Сытый и довольный ребенок отваливается в блаженстве от материнской груди. Она ему необходима - эта дающая и хорошая грудь. Если мать не покормит ребёнка, он не выживет. С самого рождения принятие пищи связано не только с насыщением, но и с удовольствием, безопасностью и привязанностью. Именно поэтому еда так легко становится носителем самых разных чувств, которые на первый взгляд никак не касаются самого голода. Но грудь бывает не только хорошей...

Грудь бывает и плохой, если недостаточно удовлетворяет потребность ребенка. Однако идеально удовлетворить потребности невозможно. Мать не может быть рядом каждую секунду. У неё есть собственные потребности, усталость, ошибки и ограничения. Она не всегда угадывает, чего именно сейчас хочет ребёнок и неизбежно фрустрирует его. Поэтому когда-то грудь точно станет плохой: навязчивой, отсутствующей. В благополучных случаях со временем ребёнок начинает соединять эти два образа. Он постепенно понимает, что грудь, которую любит, и грудь, которую ненавидит, - одна и та же. А ещё позже - что и хорошая, и плохая грудь принадлежат одному человеку: матери. Но иногда расщепление сохраняется во взрослом возрасте и человек начинает делить на хорошее и плохое уже не только грудь.

Если способность соединять хорошее и плохое развивается недостаточно, психика продолжает искать абсолютно хорошие и абсолютно плохие объекты уже во взрослой жизни. Тогда разделение начинает распространяться далеко за пределы отношений с матерью. Хорошими и плохими становятся люди, идеи, политические взгляды, страны, религии и, конечно же, еда. Именно поэтому вокруг еды так легко возникают моральные категории. Продукты перестают быть просто продуктами. Они становятся "чистыми" и "грязными", "правильными" и "неправильными", "спасающими" и "разрушающими". И тогда человек начинает бояться не столько самого сахара или хлеба, сколько тех чувств, которые они начинают символизировать. Еда становится носителем определенных психических смыслов. Потому что разделение еды на хорошие и плохие блюда, страх употребления определенной пищи, а также расколы общества по этой теме - это аналог отношений с ранними детскими объектами. Разумеется, это не означает, что питание не влияет на здоровье. Вопрос не в том, полезен продукт или нет. Вопрос в том, какое место он занимает во внутреннем мире человека. Одно дело - осознанный выбор. Совсем другое - невозможность прикоснуться к определённой пище без чувства тревоги, вины или отвращения.

Есть люди, которые не задумываются о качествах еды, и при этом не имеют проблем со здоровьем или весом. Именно поэтому крайности по отношению к еде заслуживают внимания. И навязчивый контроль, и полное отрицание любых ограничений могут быть разными способами обращаться с одной и той же внутренней тревогой. В обоих случаях человек перестаёт свободно выбирать. Его отношениями с едой начинает управлять не чувство голода, вкуса или забота о себе.

Психическая зрелость проявляется не только в отношениях с людьми. Она проявляется и в том, как человек выстраивает отношения с самим собой, собственным телом, работой, деньгами и даже едой. Один и тот же продукт одновременно приносит удовольствие и не идеален с точки зрения пользы. Бургер не обязан быть демонической пищей и не обязан быть святым. Оба факта одновременно справедливы. Именно в способности удерживать обе стороны одной реальности и проявляется зрелое мышление.

Я сорвался.

Сегодня я согрешил тортом.

А сегодня я молодец, потому что ел правильно.

Заметьте, насколько этот язык похож не на разговор о питании, а на разговор о морали. Мы начинаем судить себя через еду, словно речь идёт не о пищевом выборе, а о собственной ценности. Возможно, именно поэтому современные споры о питании так часто напоминают борьбу добра со злом. Мы делим продукты так же, как когда-то младенец делил свой первый объект на абсолютно хороший и абсолютно плохой. И тогда за разговором о еде скрывается вовсе не отношение к пище, а тот самый механизм расщепления, который однажды помогал младенцу справляться с противоречивым опытом, а теперь продолжает организовывать восприятие мира.

Насколько я хороший?

Насколько дисциплинированный?

Насколько достойный?

Конечно, забота о здоровье важна. Но что, если сама форма этих размышлений говорит о человеке не меньше, чем его рацион? Что, если проблема заключается не в еде, а в той роли, которую мы бессознательно отвели ей в собственной психической жизни?